КТО УСОВЕРШЕНСТВОВАЛСЯ,

тот открыл мир возможностей
08.10.2021

В статье представлен взгляд автора на тему здоровья и совершенствования. Автор убежден, что философские идеи Льва Николаевича Толстого о жизни, о человеке и его жизненном пути, несомненно, имеют непреходящее значение по своей сути. Лев Николаевич Толстой искренне верил и всей своей жизнью продемонстрировал, что человек рожден для того, чтобы действовать и совершенствоваться.

психолог, арт-терапевт
Если человек – только телесное существо, то смерть есть конец чего-то ничтожного. Если же человек – существо духовное, и душа только временно жила в теле, то смерть – только перемена.
Лев Толстой, «Смерть Ивана Ильича»
Видимо, сколько бы веков не существовал человек и в какие обличия он не одевался, вряд ли найдется тот, кто не замечал и не отмечал бы явления и события, кажущиеся человеку странными, непонятными, порой пугающими, доводящими до отчаяния, а порой кажущиеся необъяснимыми и вместе с тем неотпускающими, волнующими, удивляющими своими неожиданными проявлениями. Но почему выход за границы восприятия привычного способен привести нас в такое состояние, как будто происходит нарушение нашей целостности, в то время как, быть может, наше представление о мире, как об устоявшейся норме, и есть та граница, которой не должно быть и которая мешает постижению смысла бытия.

Вечер. Звонок в дверь. В дверях тот, кого ждем. Лицо расплывается в улыбке, впереди поездка, снова в путь. Путь, поезд. Пожалуй, на этом мысль обрывается. Обрывается представление себя в привычном. В привычном образе, с привычными ощущениями и переживаниями. Переживания волнами накатывают и отпускают. Но остается вибрация. Вибрация неуютности в собственном теле. В теле взрослого человека. Ты смотришь на него глазами того, кто в детстве не видел себя со стороны. Тогда внутреннее ощущение свободы, казалось, сливалось воедино с безграничной возможностью телесного существования. Глазам не за чем было останавливаться в зеркале на рассматривании того, что было частью того же тела. Зачем рассматривать и оценивать то, что спонтанно зарождало в себе движение, было естественным продолжением взгляда. Глаза. Смотришь в них, в то осмысленное сияние, в котором читается готовность к действию, что невольно загораешься тем же чувством – легкостью бытия. Но стоп! Твои глаза видят большее, чем глаза того, кого ты ждал. Помните, как это у Толстого: «Живя с людьми, не забывай того, что ты узнал в уединении. В уединении обдумывай то, что узнал из общения с людьми» (Л. Толстой, «Смерть Ивана Ильича»).

От твоих глаз не ускользнула неестественная раздутость молодого тела. Фигурно мускульный контур не способен скрыть того, что внутри «ларца» спрятаны не только «жемчужины». Но сейчас твое видение – это не более чем твое мнение из параллельного мира. Впрочем, и видение себя самого на настоящий момент вводит в состояние отторжения от собственного тела.
Болгария, Кара Дере
Неужели это я, чей образ «отпечатан в темечке» и искажен до такой степени, что сама мысль сиюминутной его интерпретации приводит к отчаянию или острому желанию незамедлительно «переделать» его. Когда и как произошел разрыв с самим собою? Почему в каждую минуту жизни не прикладывается усилие по отождествлению себя в себе? Почему теряется понимание того, что единственный смысл жизни человека заключается в совершенствовании, а именно в «совершенствовании своей бессмертной основы. Все другие формы деятельности бессмысленны по своей сути, в связи с неотвратимостью гибели» (Л. Толстой, «Смерть Ивана Ильича»). И может быть это внутренняя память, этот образ, который хранится в шкатулке бессознательного, и есть та самая «дубинушка», которая вибрирует, раскачивается в нас, когда мы видим себя во сне, и не дает нам покоя, и мучает нас до тех пор, пока мы не начнем действовать. Итак, снова в путь.

​Утро. Платформа вокзала. Навстречу загорелое, рельефно отточенное солнцем лицо. Оно то, то самое из прошлого, что плыло навстречу в Москве месяц тому назад. Однако одновременно и не то, как будто «вариант» проявления одного и того же начала. Тело не просто быстрое и легкое, оно преобразилось так, словно побывало в руках мастера. Ушла тяжесть, напряжение от излишней работы поддерживать объем, который не свойственен этому телу. И в то же время ушла внешняя игривость продемонстрировать свою силу, выносливость. Ненадобность быть похожим на «здоровое» тело, образ которого принят и растиражирован в обществе, освободило энергию на создание того, что было еще не совершенным, и, может быть, далеким от завуалированного образа, присутствующего в бессознательном. Во всем чувствовалось некое смятение от того, что, с одной стороны, ушла суетность, а с другой – небоязнь исследования себя обнажила невымышленную потребность узнать то, что еще не изведано, что еще предстоит познать. Есть в этом нечто парадоксальное – как можно знать заведомо то, что я не знаю, и стремиться к нему. И что То, незнаемое мною, знает, что я его не знаю, и хочет проявить себя мне.
Болгария, Кара Дере
При увиденном во мне вспыхнуло прежнее желание – быстрее начать двигаться самой, быстрее начать преображение самой себя. Я же знаю, что это возможно. Тело помнит предыдущий опыт собственной «переделки», опыт нелегкий, недиректный, опыт трансформации бесформенного, плохо послушного в то, что может жить без вмешательства рационального контроля. Как ни странно, но сама идея, намерение – незамедлительно, как можно скорее «вылезти из старых штанишек» – способны расшевелить тело, которое явно неготово к переменам и, более того, сопротивляется рациональной идее, выражающей себя в нужности, необходимости движения. Меня всегда подобная ситуация приводит в недоумение. Как во мне формируется мысль, которая, как мне кажется, не опознает надобность моего тела, а даже, напротив, по причине своего вне телесного возникновения вводит его в состояние удивления – откуда явилось то, что меня не чувствует и не знает. Результатом многочасового похода явилась усталость и раздражающая неуверенным ответом мысль: «Зачем я это сделала?»
Источник сомнения в делании и неделании неразрывно связан с неосознанием себя как целостного начала, в котором отсутствие сознательной мысли о себе не означало бы неумение мыслить и осознавать себя в теле, но, напротив, отсутствие мысли было бы ее присутствием в каждой клетке без необходимости выразить свое осознание вербально. «Я открываю, что мое тело все без остатка состоит из клеточек. Клеточки эти, мне говорят, имеют то же свойство жизни, как и я, и суть такие же живые существа, как и я; но себя я признаю живым только потому, что я осознаю себя со всеми клеточками, составляющими меня, одним нераздельным живым существом. Весь же я без остатка, мне говорят, составлен из живых клеточек. Чему же я припишу свойство жизни – клеточкам или себе?» (Л. Толстой, «О жизни»). Действительно, чему? Не могу сказать, до какой степени неудовлетворенности неразрешимостью конфликта может дойти разумная мысль, сталкиваясь со своей неспособностью в логическом порядке познать то, из чего она рождается, если бы не присутствие во мне того невидимого, что связывает меня с мирами миров и проявляет себя во время сна или транса. Или во время движения.

Несомненно, движение, может быть, одной из самых загадочных вещей, которые происходят с человеком. При всей очевидности предмета наблюдения в бытийном плане, когда физическое движение предмета может рассматриваться как перемещение относительно других объектов в некую единицу времени, есть нечто, что притягивает внимание, а именно природа самого движения. Если допустить мысль, что движение представляет собой целый спектр беспрерывных трансформаций как в телесном, так и в психическом проявлении, то может статься, что момент рефлексии не может быть строго ограничен и замкнут временным континуумом: прошлого, настоящего и будущего. И каждый момент времени, который наполнен бесконечностью, может представлять собою инвариантность происходящего, иначе, каждая последующая мысль способна поставить под сомнение достоверность существования предыдущей. Лев Толстой писал: «Время есть бесконечное движение, без единого момента покоя – и оно не может быть мыслимо иначе» (Л. Толстой, «Письма к Черткову»).

Нечто подобное я испытала, когда мы отправились к морю через Кара-Дере, заповедник, лежащий на берегу Черного моря в районе Варны. И вот мы стоим на самой верхней точке плато и видим Кара-Дере как на ладони. Зрительно кажется, что благодаря своему близкому расположению он доступен настолько, что нет сомнений в его досягаемости. По крайней мере, осознаешь себя перед спуском в соответствующем для этого настроении. Мы начинаем спускаться и неожиданно для себя попадаем в «разворачивающееся» пространство, в котором желаемое трансформируется в возможность не в логической цепочке. По мере продвижения от точки А до точки Б дорога ощущается уже не такой близкой и, что может быть еще любопытнее, не такой прозаичной, поскольку зафиксированное глазом единожды получало совсем иные контуры и смыслы по приближению. Так подсолнухи с огромными головками, мимо которых лежит наш путь, оказываются выше нашего роста и порою закрывают линию горизонта, уходя семечками в небо. Овраг, который с высоты птичьего полёта казался овражком, вырастает в серьёзную непроходимую преграду, и на какой-то момент дорога, вьющаяся вдоль него и поля, «приподнимают» нас. И создаётся ощущение, что поле, самым чудесным образом, врезается глубоко в море, потому что за его кромкой виднеются корабли. По сути, умом ты понимаешь, что они должны быть далеко от берега, а кажется, что они «взлетели» и причалили к полю. Удивительно, как с каждым шагом трансформировалось наше восприятие изменения границ и объема полей, дорог, моря, ощущение сжатия и расширения пространства и времени.
Болгария, Кара Дере
Болгария, Кара Дере
Болгария, Кара Дере
Болгария, Кара Дере
Болгария, Кара Дере
Болгария, Кара Дере
Болгария, Кара Дере
Болгария, Кара Дере
Болгария, Кара Дере
Дорога от дома до Кара-Дере превратилась из простой линии с двумя пограничными точками начала и конца в путешествие в мир, который мы наделили своей сопричастностью, искренним удивлением от происходящего, полного парадоксов. Мы отправились в путешествие за другой реальностью, в которой то, что изначально воспринималось как задуманное и точно реализуемое, неожиданно превращается в иллюзию: «точка» на карте превращается в пространство, а пространство в бесконечность…

​Начало и конец. Они вписаны в нашу жизнь далеко не только как инструменты, позволяющие производить измерения во времени и пространстве. Они замыкают на себе вопросы, касающиеся сути вещей: миропонимания, веры, осознания себя не как человека социального, а единичного, неповторимого, бросающего вызов конечному. Какие страсти кипят в это время в сердце человека, какие бури сомнений накрывают его, не оставляя надежды и выводя из себя, какие страхи накатывают, подчиняя себе и вводя в состояние отчаяния, ведает только он сам. И каждый раз мучает вопрос. Возможно ли, без оглядки на начало и конец, идеями которых наш мозг пропитан и уязвлен, поскольку одна только мысль о неминуемой гибели, конце живого во мне может отравить всякое желание двигаться, возбудить в себе интерес к бесконечному во мне, которое проявляется в каждую минуту, и направить на это свое внимание. К этим еле заметным переменам, которые происходят с нами, к еле заметным изменениям, за которыми стоит неимоверно загадочная работа мозга и души, стоит присмотреться, чтобы понять суть нас самих. «Кто усовершенствовался, тот не может поверить тому, что усовершенствование закончилось» (Л. Толстой, «Смерть Ивана Ильича»). Не в праве отнести слова Льва Николаевича Толстого о тех, кто усовершенствовался к себе, тем не менее могу подтвердить то, что само по себе усовершенствование бесконечно. И сам процесс его уникален – никогда невозможно с достоверностью сказать, достиг ли ты его, поскольку сам по себе являешь только одно лицо усовершенствования. А сколько их может быть, показывает мир.

​И легче становится немного, что не ставишь себе предела, не конфузишь себя в собственных глазах, но все же грустно, когда по приезду на море обнаруживаешь обескураживающий факт своей «невписанности» в пространство. И это несмотря на то, что готовился к поездке, не сидел сложа руки, не проводил бесцельно время, полагая себя не в праве потакать физической слабости. А, напротив, понимая причины столь неровного, болезненного телесного ощущения, всеми силами пытаешься преодолеть его. «Зачем признавать себя в каком-то положении? Мы все люди слабые, стремящиеся быть лучшими, жить лучше… Может быть вы будете жить много лучше, чем вы себе представляете. Я стою одной ногой в гробу и все надеюсь и хочу жить лучше, и может и буду. Может и буду нищим с сумой и умру в навозе» (Л. Толстой, «Письма к Черткову»).
Болгария, Кара Дере
Предел – это соблазн, писал Лев Николаевич Толстой. Что может быть радостнее, чем наблюдать в себе приятные изменения в первые дни приезда, чувствовать, как твое тело оживает. Как оно начинает по-иному вибрировать: видеть, слышать, осязать, сопереживать тому, что его окружает. И вместе с тем вскоре начинаешь ловить себя на мысли, что источник вдохновения не в силах подарить тебе больше, чем он может. Особенно остро это начинаешь осознавать, когда есть возможность наблюдать за движением себя в некоем «узловом» ключе, смыслом которого становится идея стать здоровым. К огорчению своему понимаешь, насколько ты физически и духовно малосилен, немощен и уязвим, и удивляешься тому, насколько наивным можешь быть, полагая, что само только пассивное нахождение в уникальной природной среде и есть та несомненная польза, способная совершить в тебе возрождение. Стремление человека вернуться из города к природе, земле, воде неистребимо, также как неоспорим тот факт, что родились мы под звездным небом, родство с которым мы ощущаем и доказываем всю свою жизнь. Природа, а что это такое? Слово как будто понятное, ясное всем, что может и не требовать своего определения, однако каждый раз имеющее свои очертания и понятия. Самобытность ландшафта, его причудливость и поэтичность, будь то на море или в предгорье, воздух, которым невозможно насладиться и который пьется как горная вода, свет, разлитый повсюду так обильно, что невольно прищуриваешься, теряют постепенно свою способность быть тем живительным источником, который заостряет твое внимание, пропитывает и насыщает твое тело до самой клеточки и заряжает на действие. И только если не прорастает в тебе самой намерение на совершенство, при понимании того, что впереди тебя ожидает тернистый путь, в течение которого тебе придется пережить недомогание, испытание болью, неуверенность в своих силах и помыслах и остаться стойким, тогда возможность осуществить заветный «прыжок» и выйти на иной уровень миропонимания останется несбыточным. «Пока же человечество живет, перед ним стоит идеал и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться, как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы, как можно утонченнее пользоваться удовольствием половой страсти, а идеал добра, достигаемый воздержанием и чистотою» (Л. Толстой, «Письма к Черкову»).

Единственное средство проверить это, по моему разумению, само исследование. Ни в коем случае речь не идет о скороспелости и необдуманности принятия решения, которое может быть сродни безрассудным желаниям. Потому как накопление опыта и исследования – дело сложное, индивидуальное, кропотливое. И что и как гармонизирует во мне процесс «вживания» в пространство стихий воздуха, воды, земли; как, какими неизведанными дорогами ведет меня Нечто к тому, что тот образ, который казался далекой запредельной мечтою, постепенно начинает приобретать видимые очертания, становится известно только тогда, когда понятия жизнь и здоровье перестают быть понятиями отвлеченными. Однажды в интервью у легендарной Александры Давид Неэль, «светоча мудрости», по словам тибетских монахов, единственной европейской женщины, совершившей пешее путешествие в Страну Снегов и ставшей ученицей Далай-ламы, попросили раскрыть тайну, кто такой Будда. На что последовал ответ, что у каждого человека он свой. И если они хотят познать, кто такой Будда, то им стоит пройти этот путь самим.

Поделиться:

Републикация части материала, не превышающей по объему 25% исходной статьи, допускается с обязательным указанием автора и гиперссылкой на адрес полнотекстового материала на сайте art-in-psychology.com
Републикация части материала, не превы­шающей по объему 25% исходной статьи, допускается с обязательным указанием автора и гиперссылкой на адрес полнотекстового материала на сайте art-in-psychology.com
Наверх