ЧТО ДЕЛАТЬ

или о тех, кто мыслит будущее
11.10.2019

ЧТО ДЕЛАТЬ

или о тех, кто мыслит будущее
11.10.2019

Тело образует для души ее пространство, в котором она себя проявляет, видит и осмысляет. Каким бы критично-рациональным, порою нигилистическим и агрессивным ни был наш сегодняшний мир, хочется верить, что трансцендентальная составляющая его Бытия удержит мир от хаоса.

Манцурова Людмила
Каким бы критично-рациональным, порою нигилистическим и агрессивным ни был наш сегодняшний мир, хочется верить, что трансцендентальная состав­ляющая его Бытия удержит мир от хаоса, что сам факт восприятия пространства, его чувственно-телесного переживания и осмысления повлечет за собой его дальнейшее открытие и позитивное преобразование. Тело образует для души ее пространство, в котором она себя проявляет, видит и осмысляет.

В метафорическом смысле, подобное произошло во времена древней Греции с Зевсом, видимым и невидимым одновременно, великим богом-громовержцем, который, обитая в эфире, владея небом и наделенный верховной властью над всем сущим, явил себя, создав многомерный мир и населив его богами, тита­нами и людьми. Однако, могущественный старец, не раз выступая в роли сер­дитого судьи по отношению к людям, не был всесилен. Созданное им детище, а также судьба людей и богов не были ему до конца подвластны. Рождение мысли и ее воплощение, напряженное, полное сопротивления со всех сторон, во многом трактовалось как стремление к обретению смысла, как путь, который предстояло пройти с неизвестным результатом никому, – ни тем, кто населял Олимп, ни тем, кто жил на земле. Будущее оставалось открытым и неизведан­ным. Так воздадим же мудрому из богов за то, что он научил нас самих «плести ковер своей жизни», стремясь к бесконечному познанию и добродетели.

Мы являемся свидетелями того, что мир, в котором мы живем, воспринимается нами как нечто постоянно меняющееся, требующее от нас неизменного вклю­чения в процесс осмысления происходящего. Изменяется не только привычный для глаза облик среды нашего обитания: города стремительно превращаются в мегаполисы, в места с развитой инфраструктурой, с мега-километровыми трассами дорог, с нитями наземных и подземных треков, которые функцио­нально соединяют человека с объектом социальной значимости. Но в то же время мир нашего обитания все больше становится средой, восприятие которой все отчетливее опосредуется необходимостью технической обработки инфор­мации. Мы прежде всего фиксируем и просчитываем те факторы, которые с точки зрения соотнесенности отношений человека к душе и человека к чело­веку как представителей единой целевой культуры, имеют иные ценности.

Напротив, мы попадаем в пространство, где совершенно необходимым, с точки зрения социальной востребованности, становится соотношение человека к его вписанности в социальную модель общества, насколько он может быть успеш­ным. Наш взор, наше внимание, наша энергия нацелены на то, чтобы про­счи­тать степень результативности нашего существования в материальном экви­валенте. И это привело к тому, что наше намерение на познание мира видо­из­менило наш способ мышления – он стал похож чем-то на операционную ма­шину, которая с помощью необходимых условий создает уравнение, затем алгоритм решения и, наконец, выдает окончательное неопровержимое сужде­ние. Однако вопрос заключается в том, насколько эти решения удовлетворяют самой основной доминанте человеческой жизни с того самого момента, когда человек встал на путь познания себя и вселенной. Вопрос также заключается
в том, насколько эти решения не тормозят этот процесс и, тем более, не подме­няют другими задачами, отражающими исключительно ценности потребитель­ского общества. Каждый последующий шаг в выражении человеком своих мыс­лей может поставить под сомнение или подтвердить значимость тех взаимо­связей, которые сложились у него в результате общения с другими людьми
и миром в целом. В «Никомаховой этике» Аристотель выдвигал тезис о том,
что для счастья кроме добродетели необходимы и физические блага: здоровье, хорошее телосложение и материальное благосостояние. Поскольку отличитель­ной чертой добродетели служит разумный элемент души, не позволяющий человеку впадать в крайность и предаваться порокам, то, стало быть, расто­чи­тельность и скупость как проявление порочных характеристик, по Аристотелю, не могут вызывать в человеке чувство довольства и приводить к сознанию, что его поступки нравственно непогрешимы.
Каким бы критично-рациональным, порою нигилистическим и агрессивным ни был наш сегодняшний мир, хочется верить, что трансцендентальная состав­ляющая его Бытия удержит мир от хаоса, что сам факт восприятия пространства, его чувственно-телесного переживания и осмысления повлечет за собой его дальнейшее откры­тие и позитивное преобразование. Тело образует для души ее пространство, в кото­ром она себя проявляет, видит и осмысляет.

В метафорическом смысле, подобное прои­зошло во времена древней Греции с Зев­сом, видимым и невидимым одновременно, великим богом-громовержцем, который, обитая в эфире, владея небом и наделен­ный верховной властью над всем сущим, явил себя, создав многомерный мир и насе­лив его богами, тита­нами и людьми. Однако, могущественный старец, не раз выступая в роли сер­дитого судьи по отно­шению к людям, не был всесилен. Создан­ное им детище, а также судьба людей и бо­гов не были ему до конца подвластны. Рож­дение мысли и ее воплощение, напряжен­ное, полное сопротивления со всех сторон, во многом трактовалось как стремление к обретению смысла, как путь, который предстояло пройти с неизвестным резуль­татом никому, – ни тем, кто населял Олимп, ни тем, кто жил на земле. Будущее оста­валось открытым и неизведан­ным. Так воздадим же мудрому из богов за то, что он научил нас самих «плести ковер своей жизни», стремясь к бесконечному позна­нию и добродетели.

Мы являемся свидетелями того, что мир, в котором мы живем, воспринимается нами как нечто постоянно меняющееся, требу­ющее от нас неизменного вклю­чения в про­цесс осмысления происходящего. Изменя­ется не только привычный для глаза облик среды нашего обитания: города стреми­тель­но превращаются в мегаполисы, в места с развитой инфраструктурой, с мега-километровыми трассами дорог, с нитями наземных и подземных треков, которые функцио­нально соединяют человека с объек­том социальной значимости. Но в то же время мир нашего обитания все больше становится средой, восприятие которой все отчетливее опосредуется необ­ходимостью технической обработки инфор­мации. Мы прежде всего фиксируем и про­счи­тываем те факторы, которые с точки зрения соотнесенности отношений чело­века к душе и человека к чело­веку как пред­ставителей единой целевой культуры, имеют иные ценности.

Напротив, мы попадаем в пространство, где совершенно необходимым, с точки зрения социальной востребованности, становится соотношение человека к его вписанности
в социальную модель общества, насколько он может быть успеш­ным. Наш взор, наше внимание, наша энергия нацелены на то, чтобы про­счи­тать степень результатив­ности нашего существования в матери­аль­ном экви­валенте. И это при­вело к тому, что наше намерение на позна­ние мира видо­из­менило наш способ мыш­ления – он стал похож чем-то на опера­цион­ную ма­шину, которая с помощью необхо­­димых условий создает уравнение, затем алгоритм реше­ния и, наконец, выдает окончательное неопровержимое сужде­ние. Однако вопрос заключается в том, насколько эти решения удовлетворяют самой основной доминанте человеческой жизни с того самого момента, когда человек встал на путь познания себя и вселенной. Вопрос также заключается
в том, насколько эти решения не тормозят этот процесс и, тем более, не подме­няют другими задачами, отражающими исклю­чительно ценности потребитель­ского об­щества. Каждый последующий шаг в выра­жении человеком своих мыс­лей может поставить под сомнение или подтвердить значимость тех взаимо­связей, которые сложились у него в результате общения
с другими людьми и миром в целом.
В «Никомаховой этике» Аристотель выдви­гал тезис о том, что для счастья кроме добродетели необходимы и физические блага: здоровье, хорошее телосложение
и материальное благосостояние. Поскольку отличитель­ной чертой добродетели служит разумный элемент души, не позволяющий человеку впадать в крайность и преда­ваться порокам, то, стало быть, расто­чи­тельность и скупость как проявление порочных характеристик, по Аристотелю, не могут вызывать в человеке чувство довольства и приводить к сознанию, что его поступки нравственно непогрешимы.
Картины венгерского художника Миклоша Шимона
Картины венгерского художника Миклоша Шимона
Картины венгерского художника
Миклоша Шимона
У человека, активно осваивающего материальное пространство и принадле­жащего к обществу, в котором доминирует чувство наслаж­дения от получения материального достатка, сам процесс восприятия мира постепенно снисходит до позиции, когда человек руководствуется положениями, отражающими доступ­ность социального приобретения. В подобной ситуации действительное изыс­кание, познание мира сводится к расшифровыванию событий, в основе которых лежит некая «структура», «компьютерная программа», которые сводят телесные переживания практически к нулевой точке. Наша способность объемного виде­ния мира купируется тем, что нам кажется, что мир предметов, стоящих в поле нашего внимания, конечен. Хотя на самом деле он частичен, поскольку не поз­во­ляет нам увидеть вещь в пространстве. Мы видим предмет, обладающий формой, линией, цветом, догадываемся о его вкусовых качествах, имеем пред­став­ление о температурных свойствах, технических характеристиках, но мы не пытаемся высвободить его другие черты, потому что созерцание предмета, как предмета обладания не вызывает в нас чувство переплетения с миром. Андре Маршан писал: «В лесу у меня часто возникало чувство, что это я не я смотрю на лес, на деревья. Я ощущал в определенные дни, что это деревья меня разглядывают и говорят, обращаясь ко мне… Я думаю, что художник должен быть пронизан, проникнут универсумом и не желать обратного. Я жду состояния внутреннего затопления, погружения. Я, может быть, пишу картины для того, чтобы возникнуть» (Мерло-Понти «Око и дух»).
У человека, активно осваивающего мате­риальное пространство и принадле­жащего к обществу, в котором доминирует чувство наслаж­дения от получения материального достатка, сам процесс восприятия мира постепенно снисходит до позиции, когда человек руководствуется положениями, отражающими доступ­ность социального приобретения. В подобной ситуации дей­ствительное изыс­кание, познание мира сводится к расшифровыванию событий, в основе которых лежит некая «структура», «компьютерная программа», которые сво­дят телесные переживания практически к нулевой точке. Наша способность объем­ного виде­ния мира купируется тем, что нам кажется, что мир предметов, стоящих в поле нашего внимания, конечен. Хотя на самом деле он частичен, поскольку не поз­во­ляет нам увидеть вещь в простран­стве. Мы видим предмет, обладающий фор­мой, линией, цветом, догадываемся о его вкусовых качествах, имеем пред­став­ление о температурных свойствах, технических характеристиках, но мы не пытаемся высво­бодить его другие черты, потому что созер­цание предмета, как предмета обладания не вызывает в нас чувство переплетения с миром. Андре Маршан писал: «В лесу у меня часто возникало чувство, что это я не я смотрю на лес, на деревья. Я ощущал в определенные дни, что это деревья меня разглядывают и говорят, обращаясь ко мне. Я думаю, что художник должен быть про­низан, проникнут универсумом и не желать обратного. Я жду состояния внутреннего затопления, погружения. Я, может быть, пишу картины для того, чтобы возникнуть» (Мерло-Понти «Око и дух»).
Манцурова Людмила
В Французский философ Мерло-Понти развивал идею, что «я суть видящее-видимое», что сам факт видения рождает в нашем теле отклик, который затем проецируется на другие тела, предметы. Таким образом создается магическая цепочка из множества взаимосвязей, чтобы засвидетельствовать существование пространства Бытия, его протяженность, которую рождают наши тела. И мир холодной рассудочности и голого прагматизма теряет свою полновесность, усту­пая место «универсуму чувственно-телесных сущностей». Таким, на наш взгляд, был мир, представленный в древнегреческой мифологии. Боги, полубоги, титаны, люди – все они пребывали сразу в один и тот же момент и повсюду, проникая
в самые тайные, скрытые места вселенной и души героя, снимая ограничения
в пространстве и времени и делая картину мира развернутой и многомерной.

Arts-therapy как художественное пространство, порождающее особый модус мышления, настраивает на позитивное восприятие Бытия, открытое к поискам, экспериментам, допуская многообразие технических приемов и методов: будь то работа с линией, цветом и светом, с перс­пективой или глубиной. И вопрос здесь не стоит в том, чтобы держаться вплотную к передаче видимого, добиться идеаль­ного подобия предмета с помощью знаний о законах живописи, сколько в том, чтобы раскрыть связь между человеком-видящим и одновременно создающим мир вокруг себя и в себе, чтобы продемонстрировать, как, казалось бы, давно изученное пространство с известными нам критериями построения может пере­стать быть в одночасье простым и доступным, одномерным и одноплоскостным.
И это открытие в себе происходит в момент слияния видящего и видимого, в мо­мент физического делания, когда рука с помощью кисти касается полотна или когда мы всецелостно погружаемся в движение, когда, по словам Мерло-Понти,
«я не осматриваю пространство извне, с точки зрения внешнего охвата, оно ви­дится мне изнутри и целиком меня в себя включает, в конечном счете находится вокруг нас, а не перед нами».
В Французский философ Мерло-Понти раз­вивал идею, что «я суть видящее-видимое», что сам факт видения рождает в нашем теле отклик, который затем проецируется на дру­гие тела, предметы. Таким образом созда­ется магическая цепочка из множества взаимосвязей, чтобы засвидетельствовать существование пространства Бытия, его протяженность, которую рождают наши тела. И мир холодной рассудочности
и го­лого прагматизма теряет свою полно­вес­ность, усту­пая место «универсуму чув­ственно-телесных сущностей». Таким,
на наш взгляд, был мир, представленный
в древнегреческой мифологии. Боги, полу­боги, титаны, люди – все они пребывали сразу в один и тот же момент и повсюду, проникая в самые тайные, скрытые места вселенной и души героя, снимая ограни­чения в пространстве и времени и делая картину мира развернутой и многомерной.

Arts-therapy как художественное простран­ство, порождающее особый модус мыш­ления, настраивает на позитивное воспри­ятие Бытия, открытое к поискам, экспе­ри­ментам, допуская многообразие техни­ческих приемов и методов: будь то работа
с линией, цветом и светом, с перс­пективой или глубиной. И вопрос здесь не стоит
в том, чтобы держаться вплотную к пере­даче видимого, добиться идеаль­ного подо­бия предмета с помощью знаний о законах живописи, сколько в том, чтобы раскрыть связь между человеком-видящим и одно­временно создающим мир вокруг себя
и в себе, чтобы продемонстрировать, как, казалось бы, давно изученное простран­ство с известными нам критериями постро­ения может пере­стать быть в одночасье простым и доступным, одномерным и одно­плоскостным. И это открытие в себе проис­ходит в момент слияния видящего и види­мого, в мо­мент физического делания, когда рука с помощью кисти касается полотна или когда мы всецелостно погружаемся
в движение, когда, по словам Мерло-Понти,
«я не осматриваю пространство извне,
с точки зрения внешнего охвата, оно ви­дится мне изнутри и целиком меня в себя включает, в конечном счете находится вокруг нас, а не перед нами».
Рис. 1. Миклош Шимон, «Zatonion», 2005 г.
Рис. 1. Миклош Шимон,
«Zatonion», 2005 г.
Манцурова Людмила
В работах венгерского художника Шимона Миклоша и болгарской художницы Снежанки Стояновой видение и художественная передача пространства воды обретает свою уникальную неповторимость. Для Миклоша (рис. 1) это втяги­ваю­щее внимание мандала, наполненная трансцендентальной глубиной, упругостью и напряженной игрой цветовых пятен, благодаря которым на полотне создается «движение» воды, воздуха, передается ощущение неустойчивости лодок. Для Снежанки вода (рис. 2) – это пространство движения, игра легких форм и светлых тонов. Отражение парусников и облаков уравновешивает мир воды и мир неба, море «впитывает» в себя другие образы, становясь частью того, что, как в зеркале, видит себя в нем.

Возвращаясь к древнегреческой культуре, к одному из самых признанных ее поэ­тов и философов, Гомеру, к его произведениям «Илиада» и «Одиссей», думается, что в них Гомер сумел создать поэтическое пространство, существование которого покоилось на том, что мысль, побуждающая героя к действию, рождает в теле отклик как естественную необходимость проявления души в мире. В «Одиссее» Гомер «отправил» путешествовать Одиссея после взятия Трои на целых десять лет. Казалось бы, прозаическая концепция романа – главный герой Одиссей соби­ра­ется в поход на Трою и оставляет свою жену Пенелопу с малолетним сыном Теле­махом на руках. Однако, это всего лишь контур видимого, своего рода «пунктир», который обрастает «кожей, сосудами и мышцами». Десять лет сказочных фантас­тичных приключений, выпавших на долю любимца Афины и его спутников, до сих пор будоражат воображение. Каждый раз разворачивая эпические картины неве­роятно сложных ситуаций, ставящих героев на грань жизни и смерти, Гомер пока­зывает, как бьется человеческий разум над разрешением задачи, как ищет пости­жение вещей, освобождая их от внешней оболочки, как вступают в битву жестокие чудовища и всемогущие боги, как все стихии – земля, вода, огонь, воздух и ме­талл – создают неразрывное пространство, в котором главным персонажем явля­ется событие, путь, творящийся в данный момент и мыслящий себя в будущем как истина, как универсальное Бытие. Мир для художника, скульптора, поэта, живу­щего тысячелетия назад или в сегодняшние дни, не может, на наш взгляд, быть чем-то исчерпанным, законченным и завершенным, так и произведения, им со­зда­ющиеся – это творения, в которых человек выступает как создающий и созда­ваемое, а, стало быть, его произведения не заканчиваются там, где ставится «финальная» точка, они только начинают свое существование…
В работах венгерского художника Шимона Миклоша и болгарской художницы Сне­жанки Стояновой видение и художествен­ная передача пространства воды обретает свою уникальную неповторимость. Для Миклоша (рис. 1) это втяги­ваю­щее внима­ние мандала, наполненная трансценден­тальной глубиной, упругостью и напря­жен­ной игрой цветовых пятен, благодаря кото­рым на полотне создается «движение» воды, воздуха, передается ощущение неус­тойчивости лодок. Для Снежанки вода (рис. 2) – это пространство движения, игра легких форм и светлых тонов. Отражение парусников и облаков уравновешивает мир воды и мир неба, море «впитывает» в себя другие образы, становясь частью того, что, как в зеркале, видит себя в нем.

Возвращаясь к древнегреческой культуре, к одному из самых признанных ее поэ­тов и философов, Гомеру, к его произведениям «Илиада» и «Одиссей», думается, что в них Гомер сумел создать поэтическое простран­ство, существование которого покоилось на том, что мысль, побуждающая героя к действию, рождает в теле отклик как естест­венную необходимость проявления души в мире. В «Одиссее» Гомер «отправил» путешествовать Одиссея после взятия Трои на целых десять лет. Казалось бы, прозаи­ческая концепция романа – главный герой Одиссей соби­ра­ется в поход на Трою и ос­тав­ляет свою жену Пенелопу с малолетним сыном Теле­махом на руках. Однако, это всего лишь контур видимого, своего рода «пунктир», который обрастает «кожей, сосу­дами и мышцами». Десять лет сказочных фантас­тичных приключений, выпавших на долю любимца Афины и его спутников, до сих пор будоражат воображение. Каждый раз разворачивая эпические кар­тины неве­роятно сложных ситуаций, ставя­щих героев на грань жизни и смерти, Гомер пока­зывает, как бьется человеческий разум над разрешением задачи, как ищет пости­жение вещей, освобождая их от внешней оболочки, как вступают в битву жестокие чудовища и всемогущие боги, как все сти­хии – земля, вода, огонь, воздух и ме­талл – создают неразрывное пространство, в кото­ром главным персонажем явля­ется собы­тие, путь, творящийся в данный момент и мыслящий себя в будущем как истина, как универсальное Бытие. Мир для художника, скульптора, поэта, живу­щего тысячелетия назад или в сегодняшние дни, не может,
на наш взгляд, быть чем-то исчерпанным, законченным и завершенным, так и произ­ведения, им со­зда­ющиеся – это творения, в которых человек выступает как создаю­щий и созда­ваемое, а, стало быть, его про­из­ведения не заканчиваются там, где ставится «финальная» точка, они только начинают свое существование…
Рис. 2. Снежанка Стоянова, «Sozopol», 1985 г.
Рис. 2. Снежанка Стоянова,
«Sozopol», 1985 г.
Литература
  1. Мерло-Понти М. Око и дух / М. Мерло – Понти; пер. с фр., предисл. и коммент. А.В. Густыря. – М.: Искусство, 1992
  2. Гомер. Одиссея / пер. с древнегреческого В. Жуковского. – М.: АСТ, 2010
  3. Аристотель. Никомахова этика / пер. Н. Брагинской. – М.: Эксмо-­Пресс, 1997

Версия для печати:

Поделиться:

Републикация части материала, не превышающей по объему 25% исходной статьи, допускается с обязательным указанием автора и гиперссылкой на адрес полнотекстового материала на сайте art-in-psychology.com
Републикация части материала, не превы­шающей по объему 25% исходной статьи, допускается с обязательным указанием автора и гиперссылкой на адрес полнотекстового материала на сайте art-in-psychology.com
{{amount}}
Товар добавлен в корзину
Наверх